Понятие «реальной политики», зачастую употребляемое просвещенными русскоязычными авторами в немецком оригинале «Real-Politik», дошло до них как стершийся пятак, прошедший, подобно девственнице в одной новелле Боккаччио, через множество рук, но, в отличие от нее, утративший следы своего беспорочного происхождения – генезиса и истории. Впервые я столкнулся с этой аномалией, когда в «Особой папке НГ» ознакомился со статьей «Россия и ее интересы» Владимира Лукина. Я не очень-то поверил своим глазам, когда прочитал там, что противники российско-американского партнерства в США – это-де «фундаменталисты «Real-Politik», считающие силовое соперничество великих держав извечным законом мировой политики». Не поверил потому, что, судя по данному высказыванию, российский политик не очень-то представлял себе содержание категории «реальной политики», которое несовместимо ни с каким фундаментализмом или извечностью. Другим, еще более разительным и еще более актуальным, примером бездумного использования данной категории является одноименная передача Глеба Павловского на НТВ, где под «реальной политикой» разумеется нечто вроде политических гаданий на кофейной гуще, демонстрации интимной посвященности в кремлевские секреты и кухонно-кафейных собеседований пикейных жилетов нового покроя.

* * *

Макиавелли

Впервые понятие «реальная политика» было использовано в книге Августа Людвига фон Рохау (1810-1873) – в ее полном названии «Основоположения реальной политики в применении к государственному состоянию Германии», опубликованной в 1853 г. по стопам революции 1848 г. Суть позиции фон Рохау заключалась в главном тезисе: «Господствовать – значит упражнять власть, а упражнять власть способен лишь тот, кто этой властью обладает. Данная непосредственная взаимосвязь власти и господства составляет фундаментальную истину всякой политики и ключ ко всей истории». И историческое пояснение к данному тезису, показывающее, в оппозиции к чему чеканил понятие «Real-Politik» фон Рохау: «Ни принцип, ни идея, ни договор не объединят разрозненные силы Германии, но только доминирующая сила, поглощающая все прочие». Реальный политик – это тот, кто действует исключительно в рамках подобной геометрии силы, в пространстве власти в ее двойном значении владычества и могущества.

И второй принципиальный момент, который необходимо подчеркнуть в связи с генеалогией обсуждаемой категории: она кристаллизуется в рамках определенной традиции, которая красной нитью проходит через Новое время. Это – традиция макиавеллизма. Знаменитый немецкий историк Генрих фон Трейчке, на которого тезисы Рохау подействовали, как озарение, отмечал задним числом: поскольку Макиавелли как пламенный патриот поставил насилие, власть на службу великой идее, которая была движущим началом внутреннего мира самого Трейчке, это примирило Трейчке «со многими порочными и ужасными мнениями великого флорентийца».

Дело еще и в том, что истоки макиавеллизма ведут в седую древность, а горькие плоды собираются по сей день. Лишь два штриха. На прошлое обратил внимание не кто иной, как Макс Вебер в знаменитой лекции «Политика как призвание и профессия»: «Действительно радикальный «макиавеллизм» в популярном смысле этого слова классически представлен в индийской литературе «Артхашастрой» Каутильи; по сравнению с ней «Principe» Макиавелли бесхитростен».

В макиавеллизме искал аргументы в оправдание жесточайших репрессий против православного духовенства Владимир Ленин в печально известном письме к Вячеславу Молотову от 19 марта 1922 г.: «Один умный писатель по государственным вопросам справедливо сказал, что если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в самый короткий срок, ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут». Помечу, что «один умный писатель» – это по-ленински понятый Макиавелли.

* * *

Выдающимися памятниками политической мысли древности были вышеозначенная «Артхашастра» Каутильи и анонимный китайский трактат «Тридцать шесть стратагем», восходящий к V в. В этих поразительных по своему содержанию и уровню работах искусство или наука политики совершенно освобождаются от влияния на себя морали и религиозного регулирования и концентрируется на внутренних законах власти.

В разделе 4 «Артхашастры» – «Назначение министров» – Каутилья предлагает такие реально-политические принципы формирования правительства верховной властью: «Пусть царь делает министрами своих соучеников, так как он узнал их честность и пригодность к делу, так говорит Бхарадваджа, они ведь будут пользоваться его доверием. Нет, говорит Вишалакша; ведь как его прежние соучастники игр, они будут пренебрежительно относиться к нему. Пусть он делает министрами тех, у которых с ним общие тайные дела, потому что у них с ним общие добродетели и пороки. Они ведь не предадут его из боязни, что он знает их слабые стороны. Этот недостаток – общий у царя и у министров, говорит Парашара. Боясь того, что они знают его слабые стороны, он станет следовать им в правильных и неправильных поступках. Скольким людям царь обнаружит свои тайны, от стольких он будет в зависимости, потеряв власть из-за этого поступка». И так далее. По моему разумению, после президентских выборов 2008 г. именно эти принципы могут быть положены в основу формирования нового кабинета министров.

* * *

Задолго до Макиавелли тема возрождения национального единства и имперского величия Италии была поднята Данте в его трактате «Монархия». В этой перспективе им был предложен теологический вариант Real-Politik (например, выдвинута теория «вечного гражданина» Рима Иисуса Христа). Данте заблагорассудилось радикально поставить и решить центральный вопрос эпохи, который в Италии был вздыблен в XII столетии противоборством гвельфов, поборников папства, и гибеллинов, сторонников Империи. Данте, за поддержку партии гибеллинов изгнанный из Флоренции, указывал в «Монархии» (Книга третья I): «Итак, настоящий вопрос, который предстоит исследовать, касается двух светил, а именно, римского первосвященника и римского принцепса, и ставится он о том, зависит ли власть римского монарха (являющегося монархом всего мира) непосредственно от Бога, или же она зависит от наместника, или служителя Божия, под которым я разумею преемника Петра, истинного ключаря царства небесного». Ответ Данте сводится к ограничению власти папы («Мы должны не все воздавать верховному первосвященнику, что должны воздавать Христу, но всё что должны воздавать Петру». – «Монархия» III, III) и доказательству независимости власти императора от Рима («Власть империи вовсе не зависит от церкви, <…> не имеет своей причиной власть первосвященника». – «Монархия» III, XIV-XV), проистекающему из божественного генезиса Империи. Данте полагал, что Римская империя входила в предвечный божественный План: «Если Римская империя существовала не по праву, Христос, родившись, совершил бы несправедливость». А поскольку Христос не может, по определению, быть несправедливым, генезис Империи был предусмотрен самим Богом. Данте доказывает, что и Понтий Пилат, и Ирод, и Каиафа, и Иуда были орудиями божественного Промысла, принадлежали к технологии его осуществления. К сценарию Первого Пришествия. Все эти «деятели» были лишь приставами, исполнявшими решения Божьего суда. «И если Римская империя существовала не по праву, грех Адама не был наказан во Христе, а это ложно; следовательно, суждение, противоречащее тому суждению, из которого заключение вытекает, истинно» («Монархия» II, XII). Вот что означает это «заключение от противного»: «Если, следовательно, Христос не пострадал бы при полномочном судье, эта мука не была бы наказанием, и судья не мог бы быть полномочным, если бы он не был наделен правом творить суд над всем человеческим родом, поскольку карался весь человеческий род в плоти Христа, взявшего на себя или понесшего болезни наши (по слову пророка). И цезарь Тиберий, чьим наместником был Понтий Пилат, не имел бы права творить суд над всем человеческим родом, если бы Римская империя существовала не по праву. Вот почему Ирод, хотя он и не ведал, что творит (подобно Каиафе, возвестившему истину о небесном решении), отдал Христа на суд Пилату, как свидетельствует Лука в своем Евангелии». Католическая церковь высоко оценила интеллектуальное дерзновение Данте: в 1329 г. «Монархия» была осуждена, а 1554-м – внесена священной конгрегацией в индекс запрещенных книг.

* * *

Высокая классика макиавеллизма – это, разумеется, «Государь» самого великолепного Никколо (1469–1527). Приведу пару решающих положений из этой книги, где сформулирована «теория Государя»: «Надо знать, что с врагом можно бороться двумя способами: во-первых, законами, во-вторых, силой. Первый способ присущ человеку, второй – зверю; но так как первого часто недостаточно, то приходится прибегать и ко второму. Отсюда следует, что государь должен усвоить то, что заключено в природе и человека, и зверя». И затем: «Из всех зверей пусть человек уподобится двум: льву и лисе. Лев боится капканов, а лиса – волков, следовательно, надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков. Из чего следует, что разумный правитель не может и не должен оставаться верным своему обещанию, если это вредит его интересам и если отпали причины, побудившие его дать обещание. Такой совет был бы недостойным, если бы люди честно держали слово, но люди, будучи дурны, слова не держат, и государь должен поступать с ними так же. А благовидный предлог нарушить обещание всегда найдется». Этим дельным рекомендациям флорентийца следуют и государственные деятели постмодерна – в любом случае в том, что касается предвыборных обещаний избирателям.

В XVI в. Макиавелли нашел немедленно многочисленных почитателей, которые в Италии конституировались в школу «государственного смысла», которая выпекала рецепты «Real-Politik» для многочисленных князей разобщенной страны. Слабость своих мелких государств в сравнении с великими державами типа Испании и Франции теоретики макиавеллизма стремились компенсировать особой изощренностью политики первых. Среди деятелей этой школы выделялся иезуит Джиованни Ботеро (1540–1617) с его в своем роде классической книгой «О государственном смысле» (1589), ставшей предметом подражаний на столетия вперед. «Из сокровищницы своего политического знания и опыта он предлагал нечто каждому; он мог удовлетворять друзей Испанской монархии и церкви точно так же, как и энтузиастов республиканской самостоятельности Венеции. Католические монархи рекомендовали его книгу наследникам трона» (Фридрих Майнеке). Для него типично такое рассуждение: «Государственный смысл – это знание средств учреждения, сохранения и увеличения государств. Спрашивается, что является большим достижением: увеличить государство или же его сохранить. Ответ таков: последнее. Ведь завоевывают силой, а сохраняют мудростью. К насилию прибегают многие, а к мудрости немногие».

* * *

Следующим этапом в развертывании традиции «Real-Politik» стали теория и практика «государственного интереса», возникшие в недрах одной из тогдашних сверхдержав – королевской Франции эпохи кардинала Ришелье. Отличие «государственного интереса» от «государственного смысла» состоит в том, что второй сфокусирован на вечном и повторяющемся в жизнедеятельности государств, а первый – на сингулярном и однократном. Создателем учения о государственном интересе был герцог Анри де Роган (1579–1638), а его классиком – кардинал Ришелье (1585–1642) с его «Политическим завещанием». Оно начинается с описания плачевного состояния Франции в тот исторический момент, когда Людовик XIII призвал его к государственной деятельности: «Когда Вы, Ваше Величество, вознамерились дать мне вдруг доступ в советы Ваши и великое участие в ведении Ваших дел, то я могу сказать по истине, что гугеноты разделяли государство с Вашим Величеством, что вельможи вели себя так, как если бы они не были Вашими подданными, а наиболее могущественные губернаторы провинций вели себя так, как будто они были государями в чинах своих».

Франция была, по Ришелье, совершенно разбалансированна: «Иностранные союзы находились в пренебрежении: интересы частных лиц предпочитались государственным». Основная проблема состояла в приниженном положении главного государственного сословия – служивого дворянства: «Дворянство надо рассматривать как один из главнейших нервов государства, могущий много способствовать его сохранению и упрочению. Оно в течение некоторого времени было столь унижено благодаря большому числу чиновников». Государственный интерес требует брать от трудящихся классов не больше, но и не меньше того, что соответствует «границам их обязанностей». Попечение о государственном интересе есть прямой долг государя и его советников, которые обязаны содержать его «в столь особливом смотрении, чтоб они предпочитали этот интерес собственным».

* * *

Только в восемнадцатом веке один из европейских государей выбрал время и написал своего «Анти-Макиавелли». Главный тезис книги Фридриха II: «Я всегда считал Макиавеллиеву книгу об образе государственного правления одной из самых опасных среди всех (!) вышедших до настоящего времени сочинений». Архонты мира сего очень не любят, когда выдаются секреты их власти.